ГЕНЕРАТОР СЛУЧАЙНЫХ

Стихотворения в прозе

***

Когда раздавали бессмертие,
ты стоял позади меня и улыбался, словно святой.
Если уходишь от солнца, в спину бьет солнечный свет.
От затылка протянулась темная ниточка – связь с невыясненными обстоятельствами моего здесь появления. Никто не ждет меня, но мне абсолютно плевать, куда приведут меня мои ноги. Я веду трансляции прямо из своей головы в открытый космос. Не переключайтесь! У нас один канал вещания. Куда уж тут переключаться, я могу почувствовать и увидеть все, что угодно. Но ты стоишь и улыбаешься, и твой свет не тускнеет даже от тех гнусных вещей, которые я делаю и говорю. В конце концов, тебе-то известно, что, чем бы люди не занимались, их некому остановить. Это я здесь – радиоприемник и мне абсолютно наплевать на их поведение. Вот только видеооператора периодически потряхивает и он пьет не то чистый спирт, не то валерьянку, так… Оптику протереть. Или забыть то, что видел. От чего невозможно избавиться, сколько не затирай запись: медведи в ошейниках на притравочных станциях, дети-сироты или опасные отходы, текущие прямо в реку.
Линза с идеальной чувствительностью дергается, и что-то создает невыносимый скрежет внутри механизма, а душа, как известно, держится на ржавых болтах.
Когда раздавали бессмертие, ты стоял позади меня и улыбался, словно блаженный или святой, а я не могла изобразить ни одного чувства по памяти. Маску заклинило.

***

Невзрачное небо растянулось простой рубашкой. Какое-то грунтованное полотно для всего происходящего. Фон для нежелания и неделания. Окружен тем, для чего еще имени не придумано. Неполное узнавание силуэтов вещей. Все и ничто внутри одного пространства, одной жизни во всей ее неприглядной неприкосновенности. Святой дух занес ладонь над всем, но ни к чему еще не притронулся. Замысел? Замысла никогда не существовало и не будет существовать, зачем замышлять, если все вокруг появляется само из себя и из ничего. Космический рандомайзер однажды уже выбросил меня на этот пустой берег, и среди бледного песка я себя обнаружила. Ни нуля, ни единицы, потому что просто зачем? Если можно не делать, не делай…

***

Первобытное желание расцарапать себе щеки в кровь и опуститься на четвереньки. Орать в ответ грозе. Каждый знает свою природу, но ужасно стесняется ее проявлять. В лесу всегда звучит бубен шамана, может, даже и воображаемого, но звучит. Обрести себя через бешеное мотание головой и невнятное бормотание, как будто ты не целое, но часть. Для чего тебе твоя индивидуальность, если она не равнозначна всему на свете. Свете… Очень странно говорить о свете, когда вокруг непроницаемый горизонт вселенной и только когда она перестанет расширяться, свет станет возможным. Свет станет воздухом и водой, свет станет всем. А пока в тенистом лесу звучит шаманский бубен, шаманский бубен, как эхолот, пытающийся выстучать окружающие предметы, которых обычным зрением не видно.
Зрение в абсолютной тьмеи на абсолютном свету…

***

Так медленно облетает под мелкой моросью пух. Будто кто-то замедлил съемку реальности в моей голове. Я всего лишь средство фиксации. Время попеременно ускоряется и замедляется, гранитную породу дробит тонкий побег, и этот тонкий побег – живая материя. Затейливо сочетать прошлое и настоящее в самом себе. Будто всегда фоном играет старая музыка, ее не слышит больше никто в целом мире, но это не значит, что ее не существует вовсе. Вовне звучащее уже искажено. Может быть, повторяется, а может, и никогда не существует этот момент, будет ли покой вечно летящей мороси? Живая ткань неживой падающей воды.

***

Младшему 90. Их было пятеро, остался один. Ему 90, но он помнит свою убитую мать, овчарок, немцев, тот самый погреб или полуподвал. Земля от крови чернеет и становится жирной, под его пальцами она не рассыпается, слипается в комок. Черная, жгучая и страшная, и, наверное, поэтому связь с землей еще крепче, именно поэтому он стал шахтером. Черная, черная земля – как воспоминание о детстве, страх и кровь. Все пережитое становится твоей сутью. Его сутью стала земля.
Младшему 90, а их было пятеро, что осталось теперь от жизни? Несуществующие дома и разговоры, несуществующие вещи, наполнявшие эти дома, любимые скамейки и столы, полотенца, разлезшиеся на нитки. Что-то ценное унесли чужие люди, могилы затоптаны и забыты, забора нет, на любимых местах растет полынь. Реки и те высохли. Младшему 90. Страшная связь со временем и с землей, все, что кормило, иссякает, все, что дорого, растворяется. Но у него живые голубые глаза, которые видели небо, тревожное небо из того самого то-ли-погреба-то-ли-подвала, овчарок, немцев, кровь и черную-черную землю. Как воспоминание из детства. Младшему 90.

***

Море болтается, как вода в салатнике. Глубина и неустойчивость, подобная чувствам, ритм рвется и сбивается. Обретение формы происходит в условиях, близких к хаосу, только встряхни – и новое создание уже ждет почти готовым, но несовершенным. Неважная привычка создавать что-то неопределенное почти уравнивает творение и сотворенного, жидкая усмешка мироздания. Создан был один только рандомайзер, создан и заброшен куда-то подальше, но так и продолжает работать на холостом ходу. Будто все вокруг– случайное совпадение, забытая деталь или детская игрушка. Возможно, где-то даже заела пружина, и со страшным скрипом вселенная расширяется, чтобы однажды механически сжаться и повторить резкое расширение.
О чем еще думать, когда находишься в пустоте и тебе до физического отвращения не нравятся человеческие игрушки, которые называют любовью, обществом или удовольствиями. Словно весь этот обильно смазанный жиром кошмар цивилизации оценили бы страдающие.
Море болтается, как вода в салатнике, ритм рвется, и все созданное затягивает обратно в рандомайзер.